Позавтракает парень, учтиво будет поблагодарить и пошел себе. А где-то во второй торговой точке пидобидае, а в образцовом гастрономе еще и поужинает таким способом. Прицепись ты к нему. Когда выявили, он нисколько не растерялся: я же, говорит, не вымогатель, разве я кого-то обманывал или шантажировал? Вгощают люди, припрашивают, то мне ли с моим студенческим аппетитом отказываться? Таких надо судить, кричат ему, ты лжедружинник! А он еще и осмихаеться. Были, говорит, на Руси Лжедмитрий и лжевожди, поэтому почему и лжедружинникови не быть? И что за вина моя, сравнивая с тем, что они, мои лжепопередники, натворили?
— Способный тип, — заметил молодой брюхан, лежа боком на песке. — Такой сделает карьеру, будь здоровый!
Подлубавшись в ведре, Лебеда выбрал наибольшего рака, подал Ельцы, а тогда снова заговорил:
— Теперь стало модно карьеризмом ругаться. Когда что, сразу карьеристе А вдумаемся: что плохого, когда работник хочет здоровой карьеры? Разве это не стимул, особенно для нашего брата низовика? Почему только из трибун и в звериных баснях разоблачать зло? Надо брать
Бочка витаминного кваса сюда войдет...
В самую жгучую жару около осокоря можно спрятаться в тени, а теперь под ним отаборилась целая компания, что, видно, моторкой прибывшая, — моторка с надписью на борту «Мечта» причалена неподалеку. Дядя Ягор был уже заметно повеселевший, лицо его, что и всегда красное, навечно обожженное пламенем доменных печей, сейчас было еще более палахкотюче, а нес, как синяя луковица, блестел капельками пота.
Вспомнилось ей, как тот Лебеда квартирой выхвалялся, что он ее имеет на этом проспекте. «Отдельная, — говорил, — с балконом, с ванной... Правда, апартаменты в холостяцкой запущенности пока что, но женские руки куколку из них бы сделали». Какое же окно, какой балкон? Может, тот, где чьи-то удочки торчат? И это она могла бы здесь жить? Ежедневно смотреть утром на те скупые в росе цветники, на пылающие в солнце розы... Однако он, по-видимому, до сих пор не знает, чего она ушла из дома и что даже справки у нее никакой нет. А то, могло бы, и отшатнулся, хотя вряд ли, он же такой, что все устроить умеет. Когда как-то шутя забросил слово о загсе, Елька спаленила, ведь и там в первую очередь спросили бы, откуда ты, красуне, где твои верительные грамоты, а она только и имеет от своих Вовчугив волчий билет, да и тот неписаный, устный... И школу не кончила, и даже ничтожную справку бухгалтер не дал! «Сключаеться»! Незаконная. Как трудно еще человеку без тех бумажек! А зачем они? Разве в них человеческую душу впишешь?
Теперь юные экскурсанты обступили вагонетку неизвестного каталя. В белых распашонках, с галстуками красного шелка, дети бойко щебетали, обследуя вагонетку, какое-то смешное пионерча, менее всего из всех, с гордостью воскликнуло:
После мороженого Елька посетила в этом же парке музей казацкий. Насмотрелась того казачества, вышла с таким ощущением, будто в чем-то богаче стала. Были люди на твоей Волчьей, в тех паланках степных, — все, как гиганты! Не совсем истлели их малиновые хоругви, блестят сабли под стеклом, теплится бархат, даже казацкая лодка уцелела, огромный, из сплошного дуба, только почернел насквозь, стал как антрацитовый, — в плавнях, из заиленного дна реки Подпольной рыбалки добыли его. Языков живых, представляла Елька тех рыцарей запорозьких, видела их дозоры на степных могилах, взблески сабель, когда они бьются в пыли, среди криков, шума, конского ржания, орошенные потом и кровью, к изнеможению рубятся, отбивая сестер-пленниц у какого-либо вонючего хана... Вот были люди, те видборонили твой край, передали тебе, как вечное приданое, и это небо, и распространяй степей, и сияние Днепра!