При других условиях только хвицнула бы на его комплименты, а теперь в своем безвыходном положении терпит, выслушивает, как-то будто привыкает к нему, к его обществу. А он, кажется, таки что-то имеет на мысли, не легкомысленничает, потому и дядя Ягор в его дудку подыгрывает:
— Видишь, Елько: ездит. Не маленькая, догадываешься чего. И по всему видать — намерения у него серьезны. Так что не очень бы тебе и козиритись... Потому что куда приклонишься, как меня не станет? Кто тебе оборона? А там ты бы и горя не знала...
Иногда такое настроение найдет, что аж сомнения облегают: а что? Кого тебе другого ждать? Никого на всем свете, кто за тобой вздохнул бы...
В павильоне об этой поре имело людей. Во втором конце его сидят над вазами с мороженым две молодых грустных цыганки: одна ребенка груддю кормит, вторая жадно курит папиросу — только что взяла коробку «Казбека». Откуда они, из какой жизни? Тоска веков говорит из их глаз бездонных, унылых... Две женщины древнейшего индийского племени, как донесли они сюда эту смагу предков, и чорнобривя, и жесты, и зрел? Две живые человеческие перекатиполя, что запутались среди вихрив XX возраста...
Хотела бы жить палахким до умопомрачения жизнью, когда люди сгорают от счастья, когда из любви поэзия родился... И хоть опекала, так и не испытав любовь, но определенная была, что оно есть, сама о таком мечтала когда-то в те весенние свои ночи, брунькуя ночи-квитнивки. Что же, не вышло. «Неужели никогда и не выйдет»? — думала Елька, сидя после сеанса в павильоне с мороженым, в тени под ажурным накрытием, откуда открывался ей широкий пейзаж на Днепр, на острова, на далекие холмы самарски. Любовь — это как тот Днепр, где ветер и солнце, чтобы и на душе у тебя становилось солнечно. Если бы же то могла всем девушкам сказать об этом, передать горку, запоздалую свою науку! Но так уже ли и запоздалую, так уже ли безнадежную? Вот этот же ездит, засыпает комплиментами, делает намеки... Глаза большие, по-телячьему ясные, отданные.
Некоторые аж не могли удержаться, чтобы не оглянуться ей вслед, и это веселило Ельку, щекотало ее оживающее самолюбие. Где только случались объявления о наборе студентов, Елька останавливалась и перечитывала от строки к строке. Так было около университетского корпуса, круг театрального училища, дольше всего стояла около мукомольного техникума, но и здесь объявление кончалось суровым напоминанием, какие именно документы необходимо подать для вступления... Приемные комиссии начали работать, везде толпится молодежь, в каждого какие-то перспективы, и только, кажется, одной ее, Ельку, жизнь оттерла, куда-то гонит без кермы и без парусов...
Только взошедши на мост, почувствовала на душе облегчение, будто снова светало жизнь! Никогда раньше по этому высокому мосту не ходила — железный весь, горячий, длиннющий, наибольший, по-видимому, в мире! А внизу сияет Днепр, так сияет, что аж глаза режет, острова зеленеют, яхты плывут, словно лебеди повногруди. Далеко на пляжах — тысяче людей, золотятся тела краснее, из расстояния как будто сплошные пшеницы румяниют, не сразу Елька и раскумекала, что то такое. Заводы, причалы, каскады домов по подгорью правог берега — все повыло дымами, мглой полуденной жары, телевезийна башня на горе едва маревила из той мглы. Город казался Ельцы чем-то единственным, неразгаданным, живым, таким, которое имеет душу, казалось, что из правику было оно здесь, из этих кряжей сам выросло, как все на свете растет.
В этот раз пронесло. Ну а дальше? Как в дальнейшем повестись? Не быть же вовек Ельцы у дяди Ягора в гостях! Он, конечно, не выгоняет, живешь, то и живи, хотя и не прописанная, будто даже довольный ее роботящистю, но жить так, на птичьих правах, беспокойно как-то, гнитливо. А Катратый — от старости это, что ли, — заметно скупишае, когда за хлебом идти, долго свои пятаки мнет, а раньше, рассказывают, гульбу любил, разве же такие концерты здесь устраивал! Еще мать Ельцы рассказывала об одном громком случае, когда Ягор, распродав как-то в городе богатейший урожай клубник и хорошо будучи под шмелем, на весь выторг нанял духовой оркестр, — к самой Зачиплянки играли этому махновцу, тоже захмелени, трубачи-оркестранти. Ягориха к забулдыге с криком, где же деньги из клубник, а он смеется, на оркестр ей показывает:.jpg "В последнее время, правда, в...")
Именно вот приезжал к городу выбирать проект, хотят у латышей перенять образец, там у них хорошие строят клубы. Следовательно, не такие уже и бесперспективные Ельчини Волчицы. Побеседовал председатель, поудивлялся еще раз Ягоровий груши-безнасинници, с тем и отбыл.