Нетерпливо и, не докончив предложения, свирепо сплюнула перед себя.
Ивоника вздохнул глубоко и тяжело. В той минуте щебетало в его болью разрытом сердце какое-то чувство, языков плохое увещевание, и оставило, кроме дисгармоничного тона в его грустном настроении, еще что-то другого. Почувствовал через волну страшное одиночество в душе.
— Марие! — сказал уныло, опирая тяжело голову. — , Чтобы ты знала, вот должно быть несчастье!
— Или я, может, что другого говорю? А я что говорю? — ответила она йдовито. — Вы поучили бы его из раз, Ивонико! Парень портится, стал еще хуже ленив и берет слова в уста, что разве плакать над ними. Вы поучили бы его из раз, Ивонико, потому что он уже и вас перестает бояться. Вы или Михаил возьмитесь хорошо к нему, так, чтобы ему в костищах поиграло, чтобы аж почернел. Иначе не будет ничего из него. И не поможет ему ничто другое. Наша хата стала для него трактиром. Придет, скажет себе дать есть и пить, и идет дальше. Я не годна иначе — и прости мне, господи, грехи мои, — но я все должен лишь проклинать и проклинать ему и ей. А больше всего уже потому старому разбойнику Григорию.
Быков? Сложенными деньгами? Кто их сложит? Мы? Я уже не годная так работать, как более давно, вы не сможете наполовину разорваться, как парень нас покинет, будете должен рабочих нанимать, потому что Сава...
Ему из сожаления сердце терзалось, но он не имел слов, как она, к своему сожалению. Она же была женщина... Бил лишь от времени до времени рукой по колене. Но здесь же, как раз посредине проклятый, она мгновенно проснулась.
Пошел просто к бурдея, товару присмотреть и плуг сладить. Хочет, чтобы мы завтра досвита шли пахать. Земля ждет...
С тех пор, как с ней сходится, становится со дня на день худший, более ленивый и более твердый, производит всем лишь терзание и сожаление. Да и коби еще на том окончилось! Но как захочет с ней обручиться, что тогда? Она вздохнула тяжело и глубоко, зажгла светло круг печи и хотела именно выглянуть на улицу за Савою, действительно ли он пошел — ужин был уже почти изготовленная, пусть бы никуда уже не шел, — когда именно в той волне двери знадвору отворились и вошел Ивоника. Он ступал молча, тяжелым шагом, неначеб не видел никого в хате, прямо к постели, и начал из себя поднимать одну вещь по второй и сбрасывать на постель.
Пор, как мир увидели, не жила ли лишь для них? Чем обидела его? Не кормила их одинаково, не убирала? Как малым, так теперь большим смывала собственными руками их волос и билля; целой душой совет был видити их добрыми хозяевами, чтобы люди уважали их в селе, чтобы уважал их мир. А однако... когда Михаил уже сызмальства вычитывал им их волю из глаз, покатывался круг хозяйства, языков взрослый, работал, гарував33], был притим добрым и мягким, словно шелк, Сава был ленив и упрям, тверд, словно камень, в рту имел на каждую волну полно плохих слов, которые доводили родственников до роздразнення. Никогда не мог при одной работе долго видержати, все горела ему земля под ногами; ему было милее всего, когда имел работу и дом за плечами, когда мог забросить стрельбу на плече и брести лесом и полем. Сие знал он лучше всего. Выстреливал все воробци из гороха, а взими зайцы, которые лезли аж под хату в сад и обгрызали молодые овощные деревья. Но сие и было все, во что вкладывал свою душу!