Отец решился взять сына своего брата к себе, а Марийка какую-то убогую сироту — и звинчати их, чтобы оставить на свое место, как им когда-то дни прервутся. Сие его очень занепокойло; но он не должен смелости сближаться к отцу и просить, чтобы забросил такую мысль, потому что она для него не полезная и завалит всю его будучнисть.
Что-то строгое, неумолимое стоит между ними и запирает им уста.
Поэтому одному он подчиняется: той невидимой, железной силе, хотя и не знает, что сие такое.
XXXИИ
Старый Ануфрий Лопата умер, и на его месте поселился побережник в барском леске — старый Петр.
Но не он сам. С ним и Анна. Он вступил в брак с ней.
По четырем месяцам в госпитале виличилася она и станула в доме шпиталевого директора на службу. Там нашлась больше как год. Петр посещал ее мгновенно с сестрой несколько раз при случае и наговаривал возвращать к родному селу. Она послушалась и вернула.
Вернув, сложила в руки Докий заслуженные деньги и станула у нее за работницу.
Была тиха, малоречива и в работе невтомима. О минувшисть никогда не вспоминала. Когда спимнув иногда кто о ее горе и об умершем суженом ее, она предивно смущалась. Мешалась, неначеб не могла из чего-то-то опомниться.
Никто его не опирает и никто не просит к себе... Всем языков страшно перед ним, хоть он и шутит, и смеется... Бог один знае, -кажуть, --что за ним неоднократно снует"!
Отпихивать враждебный от себя всех, что сближались приязненно к ней, и понурилася полностью в свое сожаление, из которого не было для нее выхода. Порою вспоминала ему в своей ненависти чем-либо Саву, но он не застановлявся никогда над тем. Видел лишь одно с большой печалью, как из ее когда-то такой теплой и искренней души вырастала все более страшная ненависть к ребенку, как она гнала ею за ним и как в ее душе зашло солнце навеки.
Слышал он то?
А когда и вспомнил его иногда кто при нем, он оставав глухой и немой, языков стена. Ударялся и замолкал за каждым вместе. Кто бы хотел был на силу добыть из его уст имя брата, был бы скорше того чуда дожил, что он сам себя калечил бы. Лишь глаза его мигали робко, грудь дишила тяжело, языков из внезапной усталости. Он засапувався, блид, а уста кривились болезненно. Таким образом приводил мать к безумному возмущению против себя.
Там, на пустых полатях, в бурдею, что запався до половины в землю, без свидетелей и судей, в самой глубокой тишини и на одиночестве, дошла до страшного вывода. В тихих, ласковых ночах месячных, и когда с розкуйовданим волосами и влажными глазами передумывала каждый уступок и поступок своей одиночки.