И пока багрянеет, дышит небо по всему Надднипровю, стоит среди заводского поселка весь освещенный, парусно-полный и чистый, как тогда в прошлом, когда впервые здесь возник, вичарувався из души своих мудрых и сильных мастеров.
1963 — 1967
??
??
??
??
Взглядом боли и тоски в последный раз смотрели на него расширенные глаза девушек-пленниц, когда их тысячами гнали мимо собора в Германию. Рыдание слышал, и крики надежд, и железный грохот войны, и ее, еще более страшную тишину... Теперь велосипеды ночных измененый неслышно обтекают его ежедневно и еженощно.
Все он видит и видел все. Ярмарки бурлили круг его, ярко шумели, бурунили, буйно смеялись красным, седели шапками, санями красовались в резных прикрасах... Или так уже оно и вищезло все? Бережет ли он в себе отзвук жизни бессмертной, мигания копий запорозьких, разноголосица ярмарочного люда, шутки цыганские, дрязги прасолив, ржания коней продано-ображених, щекотный смех трактирщиц счастливых, ночной шепот влюбленных, звездные объятия и зачатие?. Полный, полный всего! Темнотой ночи закутанный, звезд достает шлемами своих бань крутолобых.
Была хирургам робота, могла бы оказаться напрасной, однако молодой организм помог... Да еще, по-видимому, чья-то любовь. Ну, теперь позашивано раны, заживают понемногу...
Иногда допоздна засиживается круг двора супругов Баглайв. Изменился за два года Иван, другим вернулся, Вирунька чувствует это. Слишком когда начинает рассказывать ей о том загадочном, белоснежном Тадж-Махал, что в одном месте украшенный черным камнем и тот камень поет. Не каждый услышит то чудо, но когда вслушаться хорошо — действительно, едва слышно поет: так умело тот камень поставлен давними индийскими мастерами. И до сих пор тайну их не разгаданно: почему же он спива? И уже оба вслушаются поневоле и в свой собор, который височить на площади, тает верхами у сутини неба, — порою или не запоет он тоже, тихо, отдаленно? Молчит собор.
Не видно облуплености, ржавчине на банях, ночь скрадае на нем все травмы времени.
Вокруг бурлят страсти, ломаются копья в ежедневных баталиях, что их ведут строительные с браконьерами, а ресниц стоит, думает свою извечную думу. О чем она? Все здесь проходило перед ним, как перед свидетелем и перед судьей.
Приходит унылая, садится на скамье под ветвистой липой и часами так высиживает перед окнами палат, ждет, пока Баглаеви разрешено будет подняться из кровати и он, бледный и обескровленный, наконец выглянет к ней из какого-то окна. В полосатой больничной одежде, похожий на каторжника, выглянет и вмихнеться... А пока что — жди. Будут видеть ежедневно Баглаеву невесту эти бетонируемые, розпашили жарой корпуса больницы и ослепительные от солнца окна палат, рано будет приходить на вахту своей любви и в задумчивом присмутку будет ждать, будет ждать, сколько придется, хоть уже и липа эта душистая отцветет, хотя и листья из нее ветер обвеет...
Сухие ветры время от времени закутывают Зачиплянку желто-бурой пылью. А по вечерам, когда тихо, выходят посидеть на своей исторической скамье Иван и Вирунька. Идиллической парой сидят под зачиплянскими зорями. Когда заходит между ними речь о Николае, Баглай-старший не может найти объяснения этой драме, которую он считает бессмысленной, не может сдержать возмущения, : даже там, среди племен, где он тогда заблукавсь, ножа никто не поднял, а брата твоего на родной земле — дикари доморощены...
А он, как тот библейский юноша, который выгнал сквернителив из храма".
И снова молчали. Месяц над поселком краснел щербато. Обо всех началах и обо всех финалах напоминал он.
Жилистые зачиплянски акации ждут по ночам нового цвета, чья-то любовь ждет серебристых акациевых ночей. Каждое утро будит поселок своими гудками завод-ветеран, — мощные гудки его где-то будто зглибока идут, чем-то торкают людей и смущают. Снует и снует люд заводской свои извечные дороги — из измененый и на изменения, в дневных и ночных. В нелегких буднях своих Зачиплянка, в вечном течиви их. Завод, дом, опять завод. Будто в неподвижной остается эта будничная стойкость ее существования, и есть что-то неистребимо-выносливое в стожильной цепкости ее жизни.
Ждет Зачиплянка своего Баглая. Матерью ждет, что опечалено собирает ягоды сыновьи на пирог из вишень-петрикивочок, что, обильно вродивши, горят на солнце, всплошь облитые темно-красным. Ждет ослепительностью саги, где беспечально галасае детвора, все эти молодежи Миколини друзья, что в приемный день сами несут ему передачи к заводской больнице и гордятся им, считая, что хоть повязки дружинницкой Николай и не носил, но нет более отважного чем он среди всех
Припав над ним, чуткая, как кровь клекочет, и в отчаянии, в нестями розпуки белькотила, будто вымаливая жизнь:
— Люблю же тебя... Люблю! Люблю!
Около машины поднялась суматоха, опять слышалось ругательство, мотор не заводился, где-то ключ потеряли в соборе...
Ельчин крик поднял на ноги всю Зачиплянку. До утра никто на поселке не заснул. Трещали кусты в садиках за теми, которые убегали, и теперь это были не садики чарив месячных, дымчатых, не ночь без зла, а ночь гнева, топота, преследования, стиснутых зубов, свернутых рук.
Отправив Николая с каретой «скорой помощи», зачиплянци все еще не расходились: присматривая задержанных, сердитым толпищем темнели круг собора; потом осталась только стоит из добровольцев, которые, ждет приезду милиции, расположились под собором, облегли его, будто надолго. Курили, молчали.
